Известия
26 Марта 2003

Постоянная двойственность.

Дмитрий Черняков в новосибирском "Глобусе" поставил "Двойное
непостоянство".
   Марина ДАВЫДОВА.
   Мысль о том, что в провинции все провинциально, получает порой блестящие
опровержения. Случается это редко (куда проще убедиться в беспочвенности
другой расхожей мысли, что в столице все столично), но все же случается.
Новосибирск тут - безусловный чемпион.
   Лидерство это объясняется как минимум двумя причинами. Во-первых,
Новосибирск расположен достаточно далеко, чтобы все мало-мальски
талантливое, едва появившись на свет, не перебиралось немедленно в
Первопрестольную. Во-вторых, - и это главное - в городе водятся денежки.
"Глобус" всегда слыл (и был) театром богатеньким, оснащенным по последнему
слову техники и заманивающим к себе столичных знаменитостей. Нельзя
сказать, чтобы вояжи знатных режиссеров в Сибирь неизменно заканчивались
высокохудожественными результатами, но отрадный факт подобного
сотрудничества рано или поздно должен был принести свои плоды. На сей раз -
точно принес.
   "Двойное непостоянство" Дмитрия Чернякова (он выпустил недавно в филиале
Большого расхваленные всеми "Похождения повесы" Игоря Стравинского) - это
совершенно европейская постановка, которую без труда можно представить себе
на каком-нибудь престижном международном форуме - Авиньонском фестивале,
БИТЕФе, Wiener Festwochen. Если в чем и можно упрекнуть "Двойное
непостоянство", так это в чрезмерной европейскости. Здесь все - от
сценографии и костюмов до работы с актерами и ясности концепции - сделано
по каким-то ненашенским лекалам. Даже выбор автора - ненашенский.
   Пьер Мариво - драматург, в России непопулярный, как непопулярна в России
вся прециозная литература, да и весь XVIII век. Мимо рококо русская
культура пролетела как фанера над Парижем. Мимо Мариво, в сущности, тоже. В
изобретенном этим автором салонном маньеризме все неуловимо, призрачно и
все не всерьез. "Игра любви и случая" называется одна из его пьес. На самом
деле так можно было бы назвать любую из них.
   В "Двойном непостоянстве" великосветские герои пытаются разлучить
любящих друг друга простолюдинов - Сильвию и Арлекина. Принц влюблен в
Сильвию. Придворная дама Фламиния обещает ему увлечь соперника, чтобы тот
отказался от возлюбленной. В ходе любовной игры она сама не на шутку
влюбляется в деревенского юношу, деревенский юноша в нее, Сильвия же, в
свою очередь, забывает о женихе и начинает тосковать по Принцу. В финале
две пары счастливо соединяются. Притворная любовь становится настоящей,
настоящая обнаруживает свою эфемерность, и в этой чехарде чувств не
обнаружишь у Мариво никакого надрыва. Несколько позже в другой стране
великий Гете напишет роман "Избирательное сродство", формально похожий на
"Двойное непостоянство" - две пары встречаются, общаются и в ходе этого
общения понимают, что необходимо совершить рокировку. Что прежняя их любовь
была ошибкой. Но у Гете разрушается конкретное чувство конкретных людей, у
Мариво - вера в любовь как таковую. В мире нет ничего подлинного и
незыблемого, все изменчиво и непостоянно. Все относительно. Все лишь игра -
иногда любви, но чаще случая.
   Театральная эстетика Чернякова, на первый взгляд, очень подходит
эстетской театральности Мариво, то есть кажется изысканной и формалистской
в лучшем из всех возможных смыслов этого слова. Но безупречную сценическую
красоту режиссер всякий раз умудряется наполнить нешуточными чувствами, и
уже хотя бы поэтому его эстетизм противостоит обольстительно легкомысленной
эстетике французского комедиографа (а заодно и холодному, лишенному чувств
эстетизму Роберта Уилсона, с которым Чернякова часто и беспочвенно
сравнивают).
   В спектакле "Глобуса" все трактовано по большому счету вопреки пьесе.
Мир дворца - это стерильное зазеркалье, отделенное от зрительного зала
четвертой, совершенно материальной, но при этом абсолютно прозрачной
стеной. В это самое зазеркалье из настоящего мира попадают настоящие живые
люди. Увезенная из деревни Сильвия (Ольга Цинк) бродит по нему поначалу как
по огромной клетке. Простак Арлекин растерянно озирается вокруг и ни на
минуту не расстается с огромным рюкзаком, каждая вещь из которого может
многое рассказать о своем хозяине. Над попавшей в глянцевую западню парой
ставят жестокий эксперимент - обольщают, соблазняют, покупают, лишают воли,
заставляют предать самих себя и при этом поверить в искренность своих
поступков. Это не прихотливая игра чувств, а безжалостная игра с чувствами.
В финале, когда Сильвия и Арлекин уже совершенно принимают правила
придворной жизни, а пьеса соответственно подходит к концу, режиссер
предлагает зрителям то, что в театре зовется чистым концептом. Все, кроме
главных героев, начинают стягивать с себя парики, снимать костюмы, стирать
грим, а рабочие сцены методично разбирать павильон. Шоу окончено.
Эксперимент удался. Поиграли - и будет. Пожили "за стеклом" - пора
выбираться наружу, и выбежавшая в зрительный зал Сильвия метнет в
стеклянную стенку камнем...
   Впрочем, любовью ли было то, что так тщательно разрушали в зазеркалье?
Неожиданный ответ на этот вопрос можно найти в знаменитом 116-м сонете
Шекспира. В подстрочном переводе Ефима Эткинда он начинается как прямой
комментарий к пьесе Мариво ("Я не хочу допускать, что истинному союзу двух
душ могут помешать внешние препятствия. Не любовь такая любовь, которая
изменяется в зависимости от изменений окружающего и исчезает под влиянием
посторонней силы"), а заканчивается удивительным по силе утверждением:
"Если все это - заблуждение и если это подтвердится на мне самом, - я
никогда не писал и никто никогда не любил". В зазоре между идеальной
любовью Шекспира и легкостью в чувствах необыкновенной Мариво и завис
спектакль "Глобуса". В этом зазоре, по большому счету, зависла вся наша
маленькая жизнь.
   Новосибирск-Москва.





взыскание по решению суда