Аргументы и Факты
5 Февраля 2003

Не железная леди ольга яковлева.

Я НАБЛЮДАЛА Ольгу ЯКОВЛЕВУ в спектакле "Любовные письма" в роли
Мелиссы - взбалмошной, с сияющими глазами и мятежной душой.
Подумала: наверное, такой и увидел впервые эту женщину Анатолий
Васильевич Эфрос. Ее Лику в спектакле "Мой бедный Марат", Наташу в
"104 страницах про любовь", Арманду Бежар в "Мольере" театральная
Москва боготворила. Попасть на "Ромео и Джульетту" почиталось за
великое счастье. В 1996 г. актриса была удостоена Государственной
премии РФ за роль в спектакле Театра-студии Олега Табакова
"Последние".
   - В НАЧАЛЕ 60-х я работала в "Ленкоме", когда туда назначили
Анатолия Васильевича Эфроса. До него театр - это было что-то
непонятное, пыльное, скучное. Когда пришел Эфрос, театр стал
азбучен, ясен, заразителен. Появилась игра, увлекательная,
веселая. Я была иногда стеснительная, иногда громко-шумная. Эфрос
со мной долго боролся. А в "Ромео и Джульетте" он просто вывел
меня на авансцену. Мне специально шапочку сшили, под которую
убрали волосы, потому что я все время прятала в них лицо.
   - Вы как-то сказали: "Я всегда начинаю с отрицания".
   - Пожалуй, да. И Анатолий Васильевич мне часто говорил: "Вы -
разрушительница". Вот сегодня я на репетиции "вскинулась" и
подумала, что веду себя неправильно, надо быть терпеливее, это же
поиск. Так я устроена: все подвергаю сомнению. Мне нужно роль
попробовать на ощупь. Это как знакомство с новым человеком, когда
невольно наблюдаешь, что он сказал, как разговаривает с тем, от
кого не зависит. Или кто от него зависит. Впечатление складывается
из множества нюансов.
   - Но как же хрупкая нервная система актрисы справляется с
грубостью бытия?
   - Конечно, это сложно. Вот когда-то я позволяла себе на полную
катушку реагировать на бытовые неурядицы. Только сделала ремонт -
меня залили, и я позволяла себе распекать ЖЭК. А сейчас даже этого
не могу позволить, потому что если всю свою жизненную энергию
оставлю в ЖЭКе, то приду в театр, как дохлая кошка, и с чем же
выйду на сцену? И теперь, если в день спектакля меня снова
заливает, я себе говорю: да хрен с ним, пусть течет. Или
кто-нибудь звонит и сообщает о чем-нибудь  очень "приятном", а
тебе надо повторить 60 страниц текста спектакля, который не шел
полгода. Значит, нужно волевым усилием заставить себя прийти в
театр в хорошем настроении, отыграть спектакль, и только потом ты
имеешь право на реакцию. Это называется "стресс". Но он после тебя
шарахнет. Приколет, как бабочку к бумаге.
   - После смерти Эфроса вы уехали во Францию. Хотели убежать от
самой себя?
   - Нет, от ситуации, при которой бы меня рассматривали как под
микроскопом. В любом случае: и если бы начала работать с другим
режиссером, и если бы вообще ушла из театра. Правда, бегство не
спасло, в Париже меня тоже не оставляли в покое да и здесь "не
забывали", разные появлялись публикации.
   - Но, вернувшись, вы все равно оказались в центре внимания.
   - К сожалению, да. Но к тому времени прошло два года. Я уже
могла позволить и разглядывать себя, и ответить. После Франции
впервые появилась перед публикой на пятилетии со дня смерти
Анатолия Васильевича. Читала Ахматову. Зал встал. До начала и
после. Это меня ошеломило. Потом во французской антрепризе играла
брошенную королеву Маргариту, чья жизнь кончилась раньше смерти.
Толя Васильев спрашивал: "Зачем ты работаешь? Все равно лучше
режиссера, чем Эфрос, уже не встретишь". Ответ один: какое-то
ремесло мне дано, значит, я могу что-то делать в театре.
   - Пока я с вами не встретилась, у меня было ощущение, что вы
некая Принцесса Греза, для которой театр - весь мир. А вы -
оголенный нерв.
   - А как же? Я ведь на улицу выхожу. Я ручки-то старушек вижу, и
ручки просят милостыню, а на старичков смотреть еще страшнее, они
совсем беззащитные. Мужчины - это же мальчики. Дети... (Плачет.) У
меня ощущение, что все мы как-то чудовищно перерождаемся. Ловлю
себя на том, что иду по переходу и уже не замечаю старушку. На
25-м шаге это лицо выплывает, и я думаю: "Куда это я так
промчалась?" Здесь не плакать, здесь делать что-то надо.
   - Ольга Михайловна, ну не плачьте.
   - Грустное это дело - жизнь. Она, конечно, прекрасна, но я
вспоминаю, как в юности все время куда-то летишь, мимо родных,
мимо близких, мимо их забот и печалей. Им и нужно-то совсем
немного - внимание и тепло, но понимаешь это, к сожалению, слишком
поздно.
   - Но, когда ваш муж тяжело заболел, вы почти все время
находились рядом.
   - Естественно, пока силы были. Когда на меня обрушились
несчастья, я работала в трех театрах. Сначала заболела сестра,
потом, абсолютно неподвижная, слегла мама и безнадежно заболел
Игорь. Конечно, все ломается внутри. Ни один человек не в
состоянии это выдержать. Смириться трудно, хочется чем-то помочь.
А помочь ничем не можешь, только быть рядом. И отчаяние такое... И
так год за годом, несколько лет подряд. А тебе все равно надо
выходить на сцену, обеспечивать семью. Так что по своим силам я
делала, что могла. Как потом меня поднимали врачи, об этом не
говорю. Но все мои болячки - последствия тех страшных лет.
   - А как снимаете напряжение?
   - Раньше переключалась на всякие кулинарные фантазии -
греческая кухня, французская... Как говорила моя подруга: "Чем
будем утешаться?" - "Ну давай спаржу, авокадо с соевым соусом и
чесноком. И морские гребешки". И начиналось. Дым коромыслом.
Пылают четыре конфорки, все шкварчит, кипит, булькает. А сейчас,
чтобы меня "подбросить", ни Венеция, ни прогулка на яхте не
спасут. Вот если побродить по берегу моря, увидеть красивый закат,
радугу... Или постирать вручную. Вообще жизнь состоит из о-очень
простых вещей.
   - Книги не помогают?
   - Конечно, есть Маркес, Томас Манн. Но для этого я должна быть
совершенно покойна, и нужно заставить работать сознание, которое
отказывается работать от усталости. Мне, например, нужно повторять
французский текст. И я хожу вокруг него два дня и не могу. Мозг
устал. Есть такой термин - усталость железа. А я даже не железная
леди. Все меньше и меньше того, что может мне доставить радость.
Интересная роль? Ну, может быть. Но усталость тяжелит, не дает
возможности радоваться. Театр давно уже не игра, а служебная
ответственность. Он требует все больше и больше сил. И ни для чего
другого тебя просто не остается.
   Марина НЕВЗОРОВА.